Поиск

Читаем по выходным: "Ставка – жизнь. Владимир Маяковский и его круг"

Читаем по выходным: "Ставка – жизнь. Владимир Маяковский и его круг"

Buro 24/7 / Bookmate

Текст: Buro247.kz


Ни один писатель не был столь неразрывно связан с русской революцией, как Владимир Маяковский. В борьбе за новое общество принимало участие целое поколение людей, выросших на всепоглощающей идее революции. К этому поколению принадлежали Лили и Осип Брик. В 20-е годы союз Брик – Маяковский стал воплощением политического и эстетического авангарда. Книга Бенгта Янгфельдта, выпущенная издательством "АСТ" рассказывает не только об овеянном легендами любовном и дружеском союзе, но и о других людях, окружавших Маяковского, а также описывает водоворот политических, литературных и личных страстей, которые для многих из них оказались гибельными

 

Это было в Одессе

Несмотря на поэтический дар, Маяковский пока был известен главным образом как скандалист и эпатажная личность. Поэт Бенедикт Лившиц, в этот период примкнувший к футуристам, красочно описал случай, когда Маяковский дал себе волю – на ужине у известной петроградской галерейщицы Н. Е. Добычиной: "За столом он осыпал колкостями хозяйку, издевался над ее мужем, молчаливым человеком, безропотно сносившим его оскорбления, красными от холода руками вызывающе отламывал себе кекс, а когда Д., выведенная из терпения, отпустила какое-то замечание по поводу его грязных когтей, он ответил ей чудовищной дерзостью, за которую, я думал, нас всех попросят немедленно удалиться".

Вопреки – или благодаря – своему нахальству Маяковский вызывал сильнейшие чувства у противоположного пола и переживал множество более или менее серьезных романов. Уже при первой встрече Бурлюка поразило хвастовство, с которым тот рассказывал о своих многочисленных победах. По словам Бурлюка, Маяковский был "мало разборчив касательно предметов для удовлетворения своих страстей", он довольствовался либо "любовью мещанок, на дачах изменявших своим мужьям - в гамаках, на скамейках качелей, или же ранней невзнузданной страстью курсисток". Расщепленность характера Маяковского проявилась и в его отношениях с женщинами: за провокационным и наглым поведением скрывалась неуверенность, стеснительность и страх остаться неоцененным и непонятым.

 

"Он довольствовался либо любовью мещанок, на дачах изменявших своим мужьям - в гамаках, на скамейках качелей, или же ранней невзнузданной страстью курсисток"

 

Сексуальная ненасытность была, по-видимому, в равной степени результатом потребности в признании и следствием его, судя по всему, весьма развитого либидо. Молодые женщины, которые общались с Маяковским в этот период, единодушны в своих свидетельствах: он любил провоцировать, но иногда снимал с себя маску нахала и циника. "Ухаживал он за всеми, – вспоминает одна из них, – но всегда с небрежностью, как бы считая их существами низшего порядка. Он разговаривал с ними о пустяках, приглашал их кататься и тут же забывал о них". Его отношение к женщине было циничным, и он с легкостью мог охарактеризовать девушку как "вкусный кусок мяса". И хотя наедине бывал мягким и нежным, улыбаясь своей "беззубой улыбкой", стоило появиться кому-нибудь постороннему, он сразу же снова начинал вести себя вызывающе.

Притягательность, которую чувствовали в Маяковском студентки и будущие художницы, сравнима лишь с отвращением, которое он вызывал у их родителей. Среди его друзей-художников были брат и сестра Лев и Вера Шехтель, дети выдающегося архитектора русского модерна Федора Шехтеля. Совместно с ними Маяковский издал в 1913 году свою первую книгу стихов, литографированную "Я!", иллюстрации к которой выполнил Лев (под псевдонимом Жегин) и пятнадцатилетний вундеркинд Василий Чекрыгин.

"Мои родители были шокированы [его] поведением", – вспоминает Вера Шехтель, весной и летом 1913 года пережившая бурный роман с Маяковским. Отец Веры предпринимал все меры, чтобы запретить Маяковскому встречаться с дочерью, но напрасно, и во время одного из таких нежелательных визитов она стала его любовницей. Вера забеременела, и ее отправили за границу делать аборт. 

Притягательность, которую чувствовали в Маяковском студентки и будущие художницы, сравнима лишь с отвращением, которое он вызывал у их родителей.

 

 

Это первый известный случай, когда женщина забеременела от Маяковского, но не последний. Зимой 1913–1914 годов он пережил два романа, из которых один закончился еще одной незапланированной беременностью. Восемнадцатилетняя студентка Соня Шамардина (за которой, кстати, ухаживал и Игорь Северянин), познакомившаяся с Маяковским осенью 1913 года, дала тонкий и точный портрет своего двадцатилетнего кавалера: Высокий, сильный, уверенный, красивый. Еще по-юношески немного угловатые плечи, а в плечах косая сажень. Характерное движение плеч с перекосом - одно плечо вдруг подымается выше и тогда правда - косая сажень. Большой, мужественный рот с почти постоянной папиросой, передвигаемой то в один, то в другой уголок рта. Редко – короткий смех его. Мне не мешали в его облике его гнилые зубы. Наоборот – казалось, что это особенно подчеркивает его внутренний образ, его "свою" красоту. Особенно когда он - нагловатый, со спокойным презрением к ждущей скандалов уличной буржуазной аудитории – читал свои стихи: "А все-таки", "А вы могли бы?", "Любовь", "Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего"...

Красивый был. Иногда спрашивал: "Красивый я, правда?" <...> Его желтая, такого теплого цвета кофта. И другая – черные и желтые полосы. Блестящие сзади брюки, с бахромой. Забеременевшая Соня зимой 1914 года сделала аборт, но скрыла это от Маяковского, как, впрочем, и сам факт беременности. Когда летом того же года они снова встретились, Маяковский работал над произведением, идея которого пришла к нему во время турне футуристов. Соня вспоминает, что он шагал по комнате вперед-назад, бормоча стихотворные строки, – именно так, выбивая ритм шагами, он "писал".

Хотя любимую поэта в поэме зовут Мария, автор, видимо, наделил ее некоторыми чертами Сони. Однако главным прообразом стала шестнадцатилетняя девушка, действительно носившая это имя, – Мария Денисова, – в которую Маяковский безоглядно влюбился во время выступления в Одессе в январе 1914 года. По словам Василия Каменского, из-за Марии он совсем потерял голову. "Вернувшись домой, в гостиницу, мы долго не могли успокоиться от огромного впечатления, которое произвела на нас Мария Александровна, – вспоминал он. – Бурлюк глубокомысленно молчал, наблюдая за Володей, который нервно шагал по комнате, не зная, как быть, что предпринять дальше, куда деться с этой вдруг нахлынувшей любовью. <...> Он метался из угла в угол и вопрошающе твердил вполголоса: Что делать? Как быть? Написать письмо? <...> Но это не глупо? Сказать все сразу? Она испугается..."

 

Бурлюк глубокомысленно молчал, наблюдая за Володей, который нервно шагал по комнате, не зная, как быть, что предпринять дальше, куда деться с этой вдруг нахлынувшей любовью.

Мария пришла на два следующих выступления Маяковского, и от ее присутствия Маяковский "совершенно потерял покой, не спал по ночам и не давал спать нам". В день, когда футуристы должны были продолжить турне, объяснение наконец состоялось – и принесло горькое разочарование: Мария уже пообещала свое сердце другому (и действительно вскоре вышла замуж). Каким бы кратким знакомство с Марией ни было, именно оно вдохновило Маяковского на создание своей первой поэмы – и одного из его лучших поэтических произведений вообще. Страстью к ней были продиктованы строки: "Вы думаете, это бредит малярия? / Это было, / было в Одессе" из "Облака в штанах"

 

Облако в штанах

1915–1916

Сердце обокравшая,

всего его лишив,

вымучившая душу в бреду мою,

прими мой дар, дорогая,

больше я, может быть, ничего не придумаю.

Владимир Маяковский.

Флейта-позвоночник

"Маяковский ни разу не переменил позы, – вспоминала Лили. – Ни на кого не взглянул. Он жаловался, негодовал, издевался, требовал, впадал в истерику, делал паузы между частями. Вот он уже сидит за столом и с деланной развязностью требует чаю. Я торопливо наливаю из самовара, я молчу, а Эльза торжествует – так я и знала!" Эльза добилась своего. "Это было то, о чем так давно мечтали, чего ждали, – вспоминала Лили. – Последнее время ничего не хотелось читать". 

Первым пришел в себя Осип, объявивший, что Маяковский великий поэт, даже если он не напишет больше ни строчки. "Он отнял у него тетрадь, – вспоминает Лили, – и не отдавал весь вечер". Когда Маяковский снова взял тетрадь в руки, он написал посвящение: "Лиле Юрьевне Брик". В этот день ее имя появилось над поэмой Маяковского в первый, но не в последний раз: до самого конца его жизни все его произведения будут посвящены Лили.

Судя по всему, Лили и Осип были первыми слушателями окончательной версии "Облака". До этого Маяковский читал фрагменты поэмы многим, в частности Максиму Горькому, Корнею Чуковскому и Илье Репину – с одинаково ошеломляющим эффектом. Горького, например, Маяковский "испугал и взволновал" так, что тот "разрыдался, как женщина". Услышав от Горького, что "у него большое, хотя, наверное, очень тяжелое будущее", Маяковский мрачно ответил, что хотел бы "будущего сегодня", и добавил: "Без радости – не надо мне будущего, а радости я не чувствую!" Разговаривал он, как впоследствии вспоминал Горький, "как-то в два голоса, то – как чистейший лирик, то резко сатирически <...> Чувствуется, что он не знает себя и чего-то боится... Но – было ясно: человек своеобразно чувствующий, очень талантливый и – несчастный".

Горького, например, Маяковский "испугал и взволновал" так, что тот "разрыдался, как женщина".

Тринадцатый апостол

Что же заставило Горького зарыдать, а Лили – приветствовать "Облако в штанах" как нечто новое и долгожданное? Для читателя, знакомого с ранними стихами Маяковского, "Облако" звучало не особенно "по-футуристически". Поэма изобиловала дерзкими образами и неологизмами, но формально не являлась сложным произведением вроде его прежних кубофутуристических стихов, создавших ему скандальную репутацию. Нет, новизна заключалась прежде всего в посыле и в интонации – скорее экспрессионистской, нежели футуристической. Наблюдение Горького о "двух голосах" Маяковского было на редкость точным. Через несколько недель после читки у Бриков Маяковский публикует статью "О разных Маяковских", в которой представляется так, как ему кажется, его воспринимает публика: нахалом, циником, извозчиком и рекламистом, "для которого высшее удовольствие ввалиться, напялив желтую кофту, в сборище людей, благородно берегущих под чинными сюртуками, фраками и пиджаками скромность и приличие". Но за двадцатидвухлетним нахалом, циником, извозчиком и рекламистом скрывается, объявляет он, другой человек, "совершенно незнакомый поэт Вл. Маяковский", написавший "Облако в штанах", – после чего приводится ряд цитат из поэмы, раскрывающих эту сторону его личности.

Спустя три года, после революции, Маяковский опишет "идеологию" поэмы следующими лозунгами: "Долой вашу любовь", "Долой ваше искусство". "Долой ваш строй", "Долой вашу религию". Подобной систематики или симметрии в поэме нет, но если идеологическое "ваш" заменить местоимением первого лица единственного числа, описание можно считать правильным: "Облако в штанах" рассказывает об этих вещах, но не о "ваших" – то есть капиталистического общества, – а о моей, Маяковского, мучительной и безответной любви, моем эстетическом пути на Голгофу, моем бунте против несправедливостей, моей борьбе с жестоким и отсутствующим богом. "Облако" – один сплошной монолог, в котором поэт протестует против внешнего мира, против всего, что является "не-я". 

Несмотря на то что протест Маяковского не лишен социальных аспектов, на самом деле речь идет о более глубоком, экзистенциальным бунте, направленном против времени и миропорядка, превращающего человеческую жизнь в трагедию. Это становится еще яснее в заключительной части поэмы, где молитва о любви опять отвергается, в строках, пророческий смысл которых автору, к счастью, пока неведом: "...я с сердцем ни разу до мая не дожили, / а в прожитой жизни / лишь сотый апрель есть".

Виноват в несчастной, невозможной любви Маяковского не кто иной, как сам Господь, который "выдумал пару рук, / сделал, / что у каждого есть голова", но "не выдумал, / чтоб было без мук / целовать, целовать, целовать":

Я думал  ты всесильный божище,

а ты недоучка, крохотный божик.

Видишь, я нагибаюсь,

из-за голенища

достаю сапожный ножик.

Крылатые прохвосты!

Жмитесь в раю!

Ерошьте перышки в испуганной тряске!

Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою

отсюда до Аляски!

"Облако в штанах" – молодой, мятежный монолог, заставивший Пастернака вспомнить о юных бунтарях Достоевского, а Горького воскликнуть, что "такого разговора с богом он никогда не читал, кроме как в книге Иова". Несмотря на некоторые композиционно-структурные слабости, поэма представляет собой значительное достижение, особенно учитывая возраст автора. Благодаря эмоциональному заряду и новаторской метафорике она занимает центральное место в творчестве Маяковского; к тому же поэма авляется концентратом всех главных тем поэта. Многие из них – безумие, самоубийство, богоборчество, экзистенциальная уязвимость человека – сформулированы еще в написанной двумя годами ранее пьесе "Владимир Маяковский" – экспрессионистическом, ницшеанском произведении с жанровым определением "трагедия". "Владимир Маяковский" – не имя автора, а название пьесы. "Трагедия называлась «Владимир Маяковский», – прокомментировал Пастернак. Заглавье скрывало гениально простое открытие, что поэт не автор, но – предмет лирики, от первого лица обращающейся к миру". Когда Маяковского спросили, почему пьеса названа его именем, он ответил: "Так будет называть себя тот поэт в пьесе, который обречен страдать за всех". Поэт – козел отпущения и искупитель; одинокий, отверженный толпой, он принимает на себя эту ношу именно в силу того, что он поэт.

"Владимир Маяковский" – не имя автора, а название пьесы".

Когда в феврале 1915 года отрывок из поэмы "Облако в штанах" был опубликован в альманахе "Стрелец", она носила жанровое определение "трагедия", а в статье "О разных Маяковских" поэт называет ее своей "второй трагедией", тем самым устанавливая прямую связь между поэмой и пьесой. Эта связь становится еще более очевидной, поскольку изначально "Облако" называлось "Тринадцатый апостол" - которым был не кто иной, как Маяковский. Будучи вынужденным по требованию цензуры изменить название, Маяковский выбрал "Облако в штанах" – еще одну свою ипостась. Все три названия: "Владимир Маяковский", "Тринадцатый апостол", "Облако в штанах" синонимичны авторскому "я" – естественный прием поэта, чье творчество глубоко автобиографично.

Несмотря на то что "Облако" получило одобрение таких авторитетов, как Максим Горький и Корней Чуковский, Маяковскому было трудно найти издателя. Услышав об этом, Брик предложил профинансировать издание и попросил Маяковского узнать стоимость. Поэты-футуристы были бедны и находились в постоянных поисках денег на свои дела, так что поначалу Маяковский рассматривал Осипа как потенциального мецената. Поэтому он указал завышенную сумму, положив часть денег в собственный карман. Когда много лет спустя он понял, что Лили и Осип знали об этом, ему было очень стыдно. Однако Маяковскому скоро стало ясно, что Осип не обычный богач, а искренне увлекается футуризмом. Но это было новым увлечением. Помимо единственной до чтения "Облака" личной встречи, Лили и Осип видели Маяковского лишь однажды, на публичном выступлении. Когда в мае 1913 года в Россию после многих лет эмиграции вернулся поэт-символист Константин Бальмонт, в его честь был устроен вечер, на котором выступал Маяковский, приветствовавший Бальмонта "от имени его врагов". Маяковского ошикали, и среди шикающих были Лили и Осип.

Теперь, в 1915 году, Маяковский считался обещающим поэтом, но широкая слава к нему пока не пришла. Его немногочисленные стихи печатались в газетах и малоизвестных футуристических изданиях, а когда осенью 1913 года в Петербурге поставили пьесу "Владимир Маяковский", Лили и Осип жили в Москве. На самом деле пока он был известен главным образом как устроитель футуристических скандалов. Чтение "Облака в штанах" мгновенно развеяло скепсис Лили и Осипа. В сентябре 1915-го поэма вышла с окончательным посвящением "Тебе, Лиля" на титульном листе, издательским именем ОМБ - инициалы Осипа – на обложке и новым жанровым определением: не "трагедия", а "тетраптих" – композиция из четырех частей, ассоциативно уводящая к "триптиху", трехчастной иконе. Тираж 1050 экземпляров. Строки, в которых цензура разглядела богохульство или политическую крамолу, были заменены точками.

"Мы знали "Облако" наизусть, – вспоминала Лили, – корректуры ждали как свидания, запрещенные места вписывали от руки. Я была влюблена в оранжевую обложку, в шрифт, в посвящение и переплела свой экземпляр у самого лучшего переплетчика в самый дорогой кожаный переплет с золотым тиснением, на ослепительно белой муаровой подкладке. Такого с Маяковским еще не бывало, и он радовался безмерно. Продажи, однако, шли вяло, согласно Маяковскому, потому что "главные потребители стихов были барышни и барыни, а они не могли покупать из-за заглавия".

"Очень жалко, что книга Маяковского тебе не понравилась, – писал Осип Олегу Фрелиху в сентябре, – но думаю, что ты просто в нее не вчитался. А может быть, тебя отпугнула своеобразная грубость и лапидарность формы. – Я лично вот уже четвертый месяц только и делаю, что читаю эту книгу; знаю его наизусть и считаю, что это одно из гениальнейших произведений всемирной литературы <...> Маяковский у нас днюет и ночует; он оказался исключительно громадной личностью, еще, конечно, совершенно не сформировавшейся: ему всего 22 года и хулиган он страшный. "Брики отнеслись к стихам восторженно", а Маяковский "безвозвратно полюбил Лилю" – так подвела итог Эльза после чтения "Облака". Будучи младшей сестрой, она всегда пребывала в тени Лили, а порой, например в случае с Гарри Блюменфельдом, даже наследовала ее увлечения. Тем не менее в этот раз вышло наоборот: отныне Маяковский не видел никого, кроме Лили.

 

Больше