В подборке первых впечатлений, которые собирает пресса после очередной шокирующей акции Петра Павленского, журналистка Анастасия Миронова высказала мнение о том, что автор зашел в тупик, логическое последствие которого – самоубийство. По странному совпадению Павленский в данный момент находится в Чехии, в столице которой есть своеобразный мемориал в виде креста, выложенного на брусчатке в память о студенте, сжегшего себя в знак протеста против ввода советских войск в Чехословакию в 1968 году.

Но Павленский – художник, и руководит им не спонтанный выплеск эмоции отчаяния, а продуманная и четкая стратегия. Каждая его акция все глубже и глубже зондирует гнойники на теле российского общества. Но при всей строгости и завершенности идеи каждая его работа – как удар под дых. Метафорически используя свое собственное тело, он работает с ним буквально "не щадя живота своего". Он зашивал рот суровой ниткой в акции "Шов" у Казанского собора, заворачивался в колючую проволоку в "Туше" у Зимнего дворца, прибивал мошонку к брусчатке Красной площади в "Фиксации". Последняя акция "Отделение", когда он отрезал кусок своего уха, сидя на заборе института психиатрии им. Сербского в Москве, и вызвала упреки той же Мироновой в отсутствии "смены языка". Но образ, уже впечатанный в сознание миллионов зрителей и читателей – Россия – это голый человек на голой земле (cтене, площади) – является пластическим выражением страстных и последовательных действий Павленского. От акции против запрета свободы слова и принятия законов, ограничивающих любое проявление индивидуальности, до возвращения карательной психиатрии он адекватно описывает общество. И если художник последует совету журналистки, то это будет решением и для всей страны.

Эксклюзив Buro 24/7: Интервью Валерии Ибраевой с Петром Павленским 

Вы просчитываете рефлексии СМИ и общества, когда готовите свои акции?

Это просто невозможно сделать по двум простым причинам. Во-первых, когда я продумываю высказывание, то я исхожу из своего понимания ситуации, в которой оказалось общество. Я же не хожу по улицам с предварительным социологическим опросом. И в этом случае до того момента, пока акция не осуществилась и пока люди ничего об этом не знают, у меня просто нет никакой возможности предугадать, насколько адекватным оно окажется действительному положению вещей.

А во-вторых, как можно просчитать реакцию, когда акция с моим якобы повешением на Красной площади (сентябрьская "утка" в СМИ о том, что Павленский предпринял попытку повеситься. – Прим. ред.) была осуществлена, не имея под собой никакого действительного основания. То есть она даже не была осуществлена, там вообще не было никаких фотографий, ни видео, а просто появилась небольшая заметка – и это вызвало реакцию, не меньшую, чем некоторые из реальных акций, которые я продумывал и готовил достаточно долгое время.

Включаете ли вы реакцию полицейских в структуру своих работ?

Конечно, поскольку я работаю в области политического искусства, то представители правоохранительной системы, так же как и представители других аппаратов и систем управления, рассматриваются мной как инструменты контроля и подавления. Моя задача – хотя бы какое-то время заставить работать эти инструменты не на подавление и принуждение, а на разрушение декорации, за которой власть скрывает себя как аппарат насилия. Присутствие полиции в таком случае здесь обязательно, что и дает возможность использовать ее реакцию как художественный материал. Меня интересует сторона субъект-объектных отношений между властью и обществом. Превращая представителей власти в объект моего действия, я возвращаю себе статус субъекта. Я выполняю свою часть задачи, а затем предоставляю возможность полиции найти выход из тупиковой ситуации, в которой они оказываются. Можно сказать, они в какой-то мере становятся соавторами моих работ. Но, конечно, стопроцентно просчитать их действия невозможно.

 

Эксклюзив Buro 24/7: Интервью Валерии Ибраевой с Петром Павленским

А бывает ли так, что полицейские осознают эту свою включенность в вашу работу?

Иногда, но всегда уже после того, как приняли в ней участие. Осознание приходит потом, когда в отделах полиции, кабинетах врачей или следователей я поясняю им, что они являются непосредственными подельниками во всех этих событиях. Тупиковость их ситуации в том, что, осознавая свою включенность в акцию, они не могут ее избежать, поскольку должны исполнять свои функции власти. То есть власть становится заложником своих же собственных полномочий. Такой вот парадокс, на котором держится очень многое. Все понимают неправоту и неправомерность каких-то указаний, но выполняют, потому что их этому обязало вышестоящее должностное лицо.

Да, наибольшего эффекта они добились, когда уносили вас со стены института им. Сербского – все согласны с тем, что фотография абсолютно повторяет композиционную схему "Снятия с креста". Но скажите, пожалуйста, ведь не только ваши поклонники, но и вы используете коды истории искусства, я имею в виду венский акционизм, Ван Гога, идею тернового венца, саму вашу обнаженность, да и лицо у вас истовое, как с иконы.

Про лицо и терновый венец не знаю, насколько я помню, из колющих материалов я использовал только гвоздь, иглу и колючую проволоку, но история искусства – это такая же часть информационного поля, как, например, и новостная сводка о военной или политической катастрофе, естественно, что, затрагивая вопрос психиатрической сегрегации, было бы странно обойти историю психиатрического преследования и убийства одного из самых честных по отношению к искусству и обществу художника. В частности, Ван Гог – это одна из важных смысловых составляющих акции "Отделение". Но даже спонтанные ассоциации основаны на восприятии и понимании культурных кодов.

Эксклюзив Buro 24/7: Интервью Валерии Ибраевой с Петром Павленским

Вы говорили, что страх – это инструмент управления. Скажите, а вам совсем не страшно? За себя, за родных и близких?

Безусловно, страшно, ведь я нахожусь внутри, и я – часть того общества, о котором говорю. На меня воздействуют те же самые информационные потоки, те же пропаганда, медицина, реклама, статистика и общественное мнение. Эти инструменты приучают людей бояться и желать примерно одних и тех же вещей. Но я стараюсь отделиться от навязанных фобий, рассматриваю их как искусственный конструкт. Относительно родных и близких – у меня нет никаких причин за них беспокоиться, на сегодняшний день я не вижу никакой прямой угрозы для их жизни.

Вы считаете, что искусство, которому учат в вузах, – это искусство оформителей музеев, фестивалей, грантов, фондов и т.д. Каковы, на ваш взгляд, перспективы современного искусства?

Мне сложно давать общие прогнозы о перспективах развития современного искусства, ведь я не являюсь ни искусствоведом, ни арт-критиком, ни кем-то еще, занятым исследованием этого дискурса. Меня интересуют взаимоотношения искусства и политического контекста, и пока я могу сказать, что в подавляющем большинстве своих представителей искусство еще не освободилось от службы чьему-либо интересу. Безусловно, уже давно преодолен тотальный гнет церкви, но интерес режима, истеблишмента, да и просто банальное желание обслужить заказчика по-прежнему вынуждают потенциальных художников предавать себя и превращаться в обслуживающий персонал. Образовательные институции обеспечивают необходимый переизбыток такого персонала, это провоцирует конкуренцию на рынке труда. И вот сотни полуголодных слуг выстраиваются в заискивающую шеренгу перед хозяином. Теперь они готовы без раздумий исполнять его самые прихотливые желания. Обилие такого персонала эффективно справляется с непрерывной реставрацией и обновлением испорченных элементов декорации для того или иного режима. Однако для политического искусства такая ситуация крайне неблагоприятна, и чтобы компенсировать острую нехватку людей, осознающих свою ответственность за понимание обществом достаточно очевидных процессов принуждения, приходится проявлять довольно много изобретательности.

Эксклюзив Buro 24/7: Интервью Валерии Ибраевой с Петром Павленским

Ваш сайт Politpropaganda.com ставит задачу преодоления темпоральных и территориальных рамок. Знаете ли вы что-то о современном искусстве Казахстана?

На самом деле, то, что известно мне, – это ряд политически ответственных художников, среди которых наиболее заметными можно назвать Ербосына Мельдибекова и Каната Ибрагимова. Но Ербосын Мельдибеков – это как раз то, что можно понимать как искусство о политике, он говорит о политике в пространстве выставочных залов, использует атрибуты власти и различные материалы, не влезая при этом в саму механику власти. А вот акция Каната Ибрагимова с закланием барана на открытии международной ярмарки "Арт-Москва" в 1997 году – это действительное политическое искусство, вскрывшее внутреннюю лживость якобы открытого ко всякому разнообразию либерального мультикультурализма. За маской снисходительной терпимости ко всему экзотическому и непривычному скрывается непримиримое стремление уничтожить все то, что не попадает в рамку европоцентричного понимания цивилизованности. В действительности это очень хороший вопрос: если одна культура должна мириться в общем для всех пространстве с демонстрацией голого тела и порнографии, то почему бы другой культуре не примириться с демонстрацией кровавой казни, совершенной в ритуальных целях. Тем более если это всего лишь казнь животного, а не человека, поставленного идеологами гуманизма на недосягаемую простым тварям вершину мироздания.

Эксклюзив Buro 24/7: Интервью Валерии Ибраевой с Петром Павленским

Эксклюзив Buro 24/7: Интервью Валерии Ибраевой с Петром Павленским

Эксклюзив Buro 24/7: Интервью Валерии Ибраевой с Петром Павленским

Эксклюзив Buro 24/7: Интервью Валерии Ибраевой с Петром Павленским